Как я был кайсякунином и разбогател
найдено в просторных аналах Прозы.Ру
Как я был кайсякунином и разбогател
Если присмотреться, странные события происходят только со странными людьми. Поначалу — в странных местах. При этом чудаки становятся ещё более странными, что увеличивает вероятность того, что с ними опять случится что-то странное, уже в менее необычной обстановке. Спустя какое-то время они превращаются в ходячие нонсенсы и магниты для самых бредовых ситуаций, начинают путаться в общепринятых приоритетах и, как правило, навсегда исчезают из поля зрения кого бы то ни было.
Изначально заурядному человеку попасть в этот замкнутый круг практически невозможно.
Практически.
Я как раз лил на голову остатки воды из пластиковой бутылки (так делают все, кому довелось путешествовать по жаре), когда сзади скрипнули тормоза. Из предложения подвезти и жалобы на ослепший в этакой глухомани навигатор я предположил второе и обернулся, слизывая капли с усов.
Пистолет смотрел мне в живот.
Некоторое время я совсем не дышал, приклеившись взглядом к сверкающим на мушке и кожухе бликам. Дурацкие мысли мелькали: что выстрела не будет, пока я не двигаю глазами. Что пуля, пройдя навылет, пробьёт завёрнутый в свитер ноутбук в рюкзаке, потом непременно найдётся кто-нибудь, кто восстановит мой архив порно, и придётся краснеть перед святым Петром, Анубисом или кто там сортирует мертвецов. Что я несколько лет не вижу Алькор, потому что стесняюсь носить очки.
Прошёл час моего субъективного времени и секунд семь реального. Загорелая жилистая рука, удерживая пистолет двумя пальцами, растопырила
остальные. И я разглядел, что указательный лежит на скобе. Гм.
— Ну вот, — с каким-то даже раздражением произнёс кто-то в машине. — У самого вылетело из башки, что хотел сказать.
Пистолет с рукой втянулись в сумрак салона, а пару секунд спустя с глухим щелчком, от которого я облился потом, приоткрылась задняя дверь.
— Залезай. Всё не так драматично, как кажется.
Из всех виденных мною детективов и боевиков я вынес такое правило: подчиняясь угрозе оружием и будучи сам безоружен, проигрываешь всегда, не подчиняясь — тоже. Я залез. Переднее стекло с жужжанием поднялось, отрезав все звуки снаружи.
Я старательно смотрел в пол. На каком-то животном уровне я полагал, что смелый взгляд в глаза поможет мало. В свои гипнотические способности я не верил. Также не хотелось видеть вспышку выстрела. В меня никто никогда не стрелял из пистолета с дистанции тридцать сантиметров, и именно сегодня очень не хотелось приобретать такой опыт.
— Так, — сказал мой похититель, — с чего-то всё-таки надо начать. Рядом с тобой кейс. Открой его.
Я покосился на алюминиевый кейс, лежавший слева. С водительского кресла поступило предложение быть смелее. Я мокрыми от пота руками положил кейс на колени, отщёлкнул замки и поднял крышку. В нём были деньги. Много. Очень много, доверху. Перевязанные банковским бандеролями.
— Восемнадцать с чем-то миллионов, — сообщил похититель. — Можно накупить уйму барахла, и ещё останется на пару бутылок хорошего виски и банку чёрной икры. Почему-то люблю чёрную икру, сил нет.
Мне было не до чёрной икры, но готов был признать его пристрастие оправданным и изысканным. Хотя сам он — псих. Несомненно. Я сделал глубокий вдох и поднял голову. Был уверен, что успею зажмуриться.
Не молод, далеко за сорок, но, чувствуется, в отличной форме. Худое, скуластое, спокойное лицо, серьёзные серые глаза, аккуратный нос, решительный рот. Короткая стрижка, загар. Давнишний шрам над левой бровью. Я был больше похож на психа, как мне кажется, и при других обстоятельствах охотно поменялся бы с ним физиономиями. А при этих — снаряжением. Пистолета не увидел, по положению его плеч предположил, что он держит его у живота. Это обнадёживало. Просто так он меня убивать не станет.
Закрыл кейс, положил его на прежнее место и распределил по правому предплечью пот со лба.
— Поехали дальше. Хочу обменять этот кейс на одну услугу, которая поначалу может показаться тебе странной. То есть всё и так уже довольно безумно, но услуга совсем уж дикая. Особенно в наших краях, — усмехнулся он, кивнув на придорожный куст бузины.
— И что... — пропищал я, откашлялся и продолжил более или менее своим голосом: — ...от меня... кха!.. требуется?
— Об этом чуть позже. Вообще план такой: вынужденное знакомство, доверие, взаимопонимание и только потом сотрудничество. Я специально консультировался по этому поводу со знающими людьми, отдал пол-такого же
чемодана. Якоря, знаковые фразы и всё такое. От волнения, правда, ничего не помню. Будем придерживаться общего курса, если не возражаешь.
— Не... кха!.. возражаю.
— Отлично!
Он с кряхтением развернулся ко мне ещё больше, налёг грудью на спинку сидения и подал пистолет.
— Доверие. Возьми.
Я взял.
— Патронов в нём нет, как ты догадываешься, но теперь я безоружен.
Я не был в этом уверен. Даже в том, что держу тот же самый пистолет, я сомневался, но кивнул и положил его на кейс. Потянется — сломаю ему руку. Оторву её и съем, если что.
— Теперь — взаимопонимание, — возвестил этот псих. — Я болен. Рак сердца, неоперабельно. Теоретически, я могу умереть в любой момент, вот даже прямо сейчас. Смерть сама по себе меня, в общем-то, не пугает. Уже. Но есть кое-что, что всегда, сколько себя помню, заставляло меня паниковать и чуть ли не плакать. Я говорю об аутопсии. Смерть — это естественно, это так и задумано, а вот вскрытие — это для меня невыносимо. Какой-то недоумок в оранжевом фартуке разрежет меня, вставит в рот окурок, сфотографирует и выложит в свой блог. Если я попаду к нему свежим — отрежет кусок моей задницы или печени и дома пожарит. С лучком. Потом ещё выкинет все мои кишки, насуёт на их место тряпья, которое осталось от неопознанных бомжей и зашьёт. И никто ему не помешает. А? Что скажешь?
— Как-то раньше я об этом не думал, — признался я, вдруг поняв, что не знаю, откуда в самом деле берут те лоскуты, поролон и вату, которыми набивают животы покойников, — но звучит тошнотворно.
— Слушай, дело не в спазмах пищевода, дело в бессилии. Вот что выбешивает — бессилие. Когда ты мёртв, с тобой делают что хотят. Согласен?
— Угу.
— Давай по стаканчику?
— Давно пора, — заявил я. — Меня трясёт всего.
— Прости, — довольно искренне ответил он, роясь в бардачке. — Завладеть вниманием почти любого человека легче и быстрее, если приставить к нему ствол. Даже незаряженный. Держи.
Он протянул мне пластиковый стаканчик. Я взял, одновременно высвобождаясь из лямок рюкзака. Дождавшись, пока я закончу ворочаться, похититель плеснул пальца на три текилы мне, себе и предложил:
— За тебя. Потому что за меня — только добро переводить.
Я не возражал — он был прав — и мы выпили.
— У меня с собой вяленый лещ, — сообщил я сипло. — Кактусы солью закусывают же. Может ..?
— Это сам и потом, — отказался он, отдавая бутылку, которую я поставил на кейс с восемнадцатью с чем-то миллионами, к незаряженному пистолету. — Есть дела поважнее.
— Сотрудничество.
— Оно самое.
— Только мне надо сначала... эм-м...
— Давай.
Я почти сразу нашёл, как открывается дверь, и с минуту поливал разноцветные пыльные камешки и песок немного позади белого багажника. После кондиционера в салоне жара показалась обжигающей. Дорога в обе стороны терялась в колышушемся мареве, по бокам от неё томились луга, едва слышно гудели высоковольтные провода, подвешенные к похожей на иероглиф «да» вышке. Я уже не знал, что и думать. Страха не было. Ненависти тоже. Вроде бы я начинал догадываться, к чему клонил сидевший в машине раковый псих. Вроде бы я даже начал жалеть его. Хороший мужик, в принципе. Правильный. Как и восемнадцать с чем-то миллионов в кейсе — в маленькой белой машинке посреди окутанного зноем безлюдья.
— Приятно удивлён, — такими словами было встречено моё возвращение
на заднее сиденье. — Впрочем, неважно. Готов продолжить?
Я кивнул.
— Знаешь, кто такие кайсяку? Это такие люди, которые помогают самураям делать харакири. Стоят рядом и, как только самурай вспорет себя специальным ножом, отрубают ему голову, чтобы без толку не мучился. Я про них прочитал, когда лежал на последнем обследовании. Помню, ночью валялся в палате, листал интернет и — бац! — кайсяку. Раз прочитал, два, а потом как-то само собой всё сложилось.
Он пошарил под креслом, чем-то щёлкнул, развернул его на девяносто градусов, положил ноги на соседнее сиденье и протянул мне свой стаканчик:
— Давай-ка ещё по одной дёрнем. И рыбину свою доставай, в самом деле.
* * *
Могилу мы вырыли — два на метр на метр, в глубине бесперспективного в грибном смысле перелеска, с соблюдением всей возможной конспирации, и расселись на берегу допить и доесть всё, что было у меня в рюкзаке, и полюбоваться на реку.
Заходящее солнце грело нам спины и как-то уютно сверкало в окнах деревушки на другом берегу. Знойная пелена пропала, небо казалось выше и стало таким синим, что дух захватывало. Трава была тёплая; какие-то мелкие жуки, заканчивая свои дневные дела, утомлённо игнорировали нас.
— В детстве меня каждое лето возили примерно в такой же рай, — жуя, сообщил он. — И вот что характерно: вспоминая, я всегда вижу только два или там три квадратных метра чего-нибудь, — он поднёс к вискам руки (в правой зажата надкусанная полоска бекона) и вытянул их перед собой, обозначая конус зрения. — Горячий песок и игрушечные машинки. Кривая окружность, выцарапанная ножом на голой земле... ххэх! Вспомнил правила! Допустим, играют двое. Чертится круг, делится пополам. Встаёшь на свою половину и кидаешь нож так, чтобы он воткнулся в территорию противника. Если бросок удачный, отчерчиваешь из места попадания сектор, то есть их два получается, сектора-то, и меньший аннексируешь, потом противник отвоёвывает всё назад, ты опять, он опять, и так до тех пор, пока у кого-то не остаётся огрызок, на котором нельзя устоять хотя бы на одной ноге. Ха, вот я объяснил, да? Или «в катера» ещё играли. Когда дрова рубят, иногда промахиваются, и от полена такой клин отлетает, на гоночный глиссер похож. В лужах играли. Пристани из грязи строили.
— Та же фигня, — сказал я, раскуривая подаренную им сигару. — Меня тоже возили, и играли в то же. Чижи и лапта почему-то не в почёте были.
— Трава высокая потому что, не найдёшь ничего.
— Да, наверно.
Мы замолчали. На том берегу полезла купаться ребятня: визжали, как ненормальные, и увязавшегося за ними пса довели до истерики. Выше, из-за поворота, показался прогулочный теплоход, встреченный ими новым взрывом воплей. Крошечной серебряной чёрточкой в небе полз самолёт, опережая свой едва различимый гул километра на три.
— Пора, по-моему, — тихо сказал он, потирая левый бок. — А то передумаю.
* * *
Я сделал всё, как он велел: нашёл в крови и глине расплющенную пулю, накрыл ему лицо клетчатым носовым платком, чтобы в рот и нос не сыпалась земля, разобрал и выбросил в реку (в нескольких местах, но не ближе километра от могилы) пистолет. В неё же и там же улетели лопатка и кейс с парой булыжников и брезентом, на который мы складывали грунт и дёрн.
Потом вернулся на то место, где мы сидели. Небо стало уже фиолетовым, окна в деревушке на том берегу зажглись жёлтым, взялся мигать бакен. Воздух посвежел, осмелели комары.
Я посмотрел на рюкзак стоимостью в восемнадцать с чем-то миллионов, потом на комара, вбившего свой нос мне в указательный палец. Этот палец когда-то был гладким, маленьким, загорелым и исцарапанным. А комар всё тот же.
(с) Турыгинъ, 2013
Как я был кайсякунином и разбогател
Если присмотреться, странные события происходят только со странными людьми. Поначалу — в странных местах. При этом чудаки становятся ещё более странными, что увеличивает вероятность того, что с ними опять случится что-то странное, уже в менее необычной обстановке. Спустя какое-то время они превращаются в ходячие нонсенсы и магниты для самых бредовых ситуаций, начинают путаться в общепринятых приоритетах и, как правило, навсегда исчезают из поля зрения кого бы то ни было.
Изначально заурядному человеку попасть в этот замкнутый круг практически невозможно.
Практически.
Я как раз лил на голову остатки воды из пластиковой бутылки (так делают все, кому довелось путешествовать по жаре), когда сзади скрипнули тормоза. Из предложения подвезти и жалобы на ослепший в этакой глухомани навигатор я предположил второе и обернулся, слизывая капли с усов.
Пистолет смотрел мне в живот.
Некоторое время я совсем не дышал, приклеившись взглядом к сверкающим на мушке и кожухе бликам. Дурацкие мысли мелькали: что выстрела не будет, пока я не двигаю глазами. Что пуля, пройдя навылет, пробьёт завёрнутый в свитер ноутбук в рюкзаке, потом непременно найдётся кто-нибудь, кто восстановит мой архив порно, и придётся краснеть перед святым Петром, Анубисом или кто там сортирует мертвецов. Что я несколько лет не вижу Алькор, потому что стесняюсь носить очки.
Прошёл час моего субъективного времени и секунд семь реального. Загорелая жилистая рука, удерживая пистолет двумя пальцами, растопырила
остальные. И я разглядел, что указательный лежит на скобе. Гм.
— Ну вот, — с каким-то даже раздражением произнёс кто-то в машине. — У самого вылетело из башки, что хотел сказать.
Пистолет с рукой втянулись в сумрак салона, а пару секунд спустя с глухим щелчком, от которого я облился потом, приоткрылась задняя дверь.
— Залезай. Всё не так драматично, как кажется.
Из всех виденных мною детективов и боевиков я вынес такое правило: подчиняясь угрозе оружием и будучи сам безоружен, проигрываешь всегда, не подчиняясь — тоже. Я залез. Переднее стекло с жужжанием поднялось, отрезав все звуки снаружи.
Я старательно смотрел в пол. На каком-то животном уровне я полагал, что смелый взгляд в глаза поможет мало. В свои гипнотические способности я не верил. Также не хотелось видеть вспышку выстрела. В меня никто никогда не стрелял из пистолета с дистанции тридцать сантиметров, и именно сегодня очень не хотелось приобретать такой опыт.
— Так, — сказал мой похититель, — с чего-то всё-таки надо начать. Рядом с тобой кейс. Открой его.
Я покосился на алюминиевый кейс, лежавший слева. С водительского кресла поступило предложение быть смелее. Я мокрыми от пота руками положил кейс на колени, отщёлкнул замки и поднял крышку. В нём были деньги. Много. Очень много, доверху. Перевязанные банковским бандеролями.
— Восемнадцать с чем-то миллионов, — сообщил похититель. — Можно накупить уйму барахла, и ещё останется на пару бутылок хорошего виски и банку чёрной икры. Почему-то люблю чёрную икру, сил нет.
Мне было не до чёрной икры, но готов был признать его пристрастие оправданным и изысканным. Хотя сам он — псих. Несомненно. Я сделал глубокий вдох и поднял голову. Был уверен, что успею зажмуриться.
Не молод, далеко за сорок, но, чувствуется, в отличной форме. Худое, скуластое, спокойное лицо, серьёзные серые глаза, аккуратный нос, решительный рот. Короткая стрижка, загар. Давнишний шрам над левой бровью. Я был больше похож на психа, как мне кажется, и при других обстоятельствах охотно поменялся бы с ним физиономиями. А при этих — снаряжением. Пистолета не увидел, по положению его плеч предположил, что он держит его у живота. Это обнадёживало. Просто так он меня убивать не станет.
Закрыл кейс, положил его на прежнее место и распределил по правому предплечью пот со лба.
— Поехали дальше. Хочу обменять этот кейс на одну услугу, которая поначалу может показаться тебе странной. То есть всё и так уже довольно безумно, но услуга совсем уж дикая. Особенно в наших краях, — усмехнулся он, кивнув на придорожный куст бузины.
— И что... — пропищал я, откашлялся и продолжил более или менее своим голосом: — ...от меня... кха!.. требуется?
— Об этом чуть позже. Вообще план такой: вынужденное знакомство, доверие, взаимопонимание и только потом сотрудничество. Я специально консультировался по этому поводу со знающими людьми, отдал пол-такого же
чемодана. Якоря, знаковые фразы и всё такое. От волнения, правда, ничего не помню. Будем придерживаться общего курса, если не возражаешь.
— Не... кха!.. возражаю.
— Отлично!
Он с кряхтением развернулся ко мне ещё больше, налёг грудью на спинку сидения и подал пистолет.
— Доверие. Возьми.
Я взял.
— Патронов в нём нет, как ты догадываешься, но теперь я безоружен.
Я не был в этом уверен. Даже в том, что держу тот же самый пистолет, я сомневался, но кивнул и положил его на кейс. Потянется — сломаю ему руку. Оторву её и съем, если что.
— Теперь — взаимопонимание, — возвестил этот псих. — Я болен. Рак сердца, неоперабельно. Теоретически, я могу умереть в любой момент, вот даже прямо сейчас. Смерть сама по себе меня, в общем-то, не пугает. Уже. Но есть кое-что, что всегда, сколько себя помню, заставляло меня паниковать и чуть ли не плакать. Я говорю об аутопсии. Смерть — это естественно, это так и задумано, а вот вскрытие — это для меня невыносимо. Какой-то недоумок в оранжевом фартуке разрежет меня, вставит в рот окурок, сфотографирует и выложит в свой блог. Если я попаду к нему свежим — отрежет кусок моей задницы или печени и дома пожарит. С лучком. Потом ещё выкинет все мои кишки, насуёт на их место тряпья, которое осталось от неопознанных бомжей и зашьёт. И никто ему не помешает. А? Что скажешь?
— Как-то раньше я об этом не думал, — признался я, вдруг поняв, что не знаю, откуда в самом деле берут те лоскуты, поролон и вату, которыми набивают животы покойников, — но звучит тошнотворно.
— Слушай, дело не в спазмах пищевода, дело в бессилии. Вот что выбешивает — бессилие. Когда ты мёртв, с тобой делают что хотят. Согласен?
— Угу.
— Давай по стаканчику?
— Давно пора, — заявил я. — Меня трясёт всего.
— Прости, — довольно искренне ответил он, роясь в бардачке. — Завладеть вниманием почти любого человека легче и быстрее, если приставить к нему ствол. Даже незаряженный. Держи.
Он протянул мне пластиковый стаканчик. Я взял, одновременно высвобождаясь из лямок рюкзака. Дождавшись, пока я закончу ворочаться, похититель плеснул пальца на три текилы мне, себе и предложил:
— За тебя. Потому что за меня — только добро переводить.
Я не возражал — он был прав — и мы выпили.
— У меня с собой вяленый лещ, — сообщил я сипло. — Кактусы солью закусывают же. Может ..?
— Это сам и потом, — отказался он, отдавая бутылку, которую я поставил на кейс с восемнадцатью с чем-то миллионами, к незаряженному пистолету. — Есть дела поважнее.
— Сотрудничество.
— Оно самое.
— Только мне надо сначала... эм-м...
— Давай.
Я почти сразу нашёл, как открывается дверь, и с минуту поливал разноцветные пыльные камешки и песок немного позади белого багажника. После кондиционера в салоне жара показалась обжигающей. Дорога в обе стороны терялась в колышушемся мареве, по бокам от неё томились луга, едва слышно гудели высоковольтные провода, подвешенные к похожей на иероглиф «да» вышке. Я уже не знал, что и думать. Страха не было. Ненависти тоже. Вроде бы я начинал догадываться, к чему клонил сидевший в машине раковый псих. Вроде бы я даже начал жалеть его. Хороший мужик, в принципе. Правильный. Как и восемнадцать с чем-то миллионов в кейсе — в маленькой белой машинке посреди окутанного зноем безлюдья.
— Приятно удивлён, — такими словами было встречено моё возвращение
на заднее сиденье. — Впрочем, неважно. Готов продолжить?
Я кивнул.
— Знаешь, кто такие кайсяку? Это такие люди, которые помогают самураям делать харакири. Стоят рядом и, как только самурай вспорет себя специальным ножом, отрубают ему голову, чтобы без толку не мучился. Я про них прочитал, когда лежал на последнем обследовании. Помню, ночью валялся в палате, листал интернет и — бац! — кайсяку. Раз прочитал, два, а потом как-то само собой всё сложилось.
Он пошарил под креслом, чем-то щёлкнул, развернул его на девяносто градусов, положил ноги на соседнее сиденье и протянул мне свой стаканчик:
— Давай-ка ещё по одной дёрнем. И рыбину свою доставай, в самом деле.
* * *
Могилу мы вырыли — два на метр на метр, в глубине бесперспективного в грибном смысле перелеска, с соблюдением всей возможной конспирации, и расселись на берегу допить и доесть всё, что было у меня в рюкзаке, и полюбоваться на реку.
Заходящее солнце грело нам спины и как-то уютно сверкало в окнах деревушки на другом берегу. Знойная пелена пропала, небо казалось выше и стало таким синим, что дух захватывало. Трава была тёплая; какие-то мелкие жуки, заканчивая свои дневные дела, утомлённо игнорировали нас.
— В детстве меня каждое лето возили примерно в такой же рай, — жуя, сообщил он. — И вот что характерно: вспоминая, я всегда вижу только два или там три квадратных метра чего-нибудь, — он поднёс к вискам руки (в правой зажата надкусанная полоска бекона) и вытянул их перед собой, обозначая конус зрения. — Горячий песок и игрушечные машинки. Кривая окружность, выцарапанная ножом на голой земле... ххэх! Вспомнил правила! Допустим, играют двое. Чертится круг, делится пополам. Встаёшь на свою половину и кидаешь нож так, чтобы он воткнулся в территорию противника. Если бросок удачный, отчерчиваешь из места попадания сектор, то есть их два получается, сектора-то, и меньший аннексируешь, потом противник отвоёвывает всё назад, ты опять, он опять, и так до тех пор, пока у кого-то не остаётся огрызок, на котором нельзя устоять хотя бы на одной ноге. Ха, вот я объяснил, да? Или «в катера» ещё играли. Когда дрова рубят, иногда промахиваются, и от полена такой клин отлетает, на гоночный глиссер похож. В лужах играли. Пристани из грязи строили.
— Та же фигня, — сказал я, раскуривая подаренную им сигару. — Меня тоже возили, и играли в то же. Чижи и лапта почему-то не в почёте были.
— Трава высокая потому что, не найдёшь ничего.
— Да, наверно.
Мы замолчали. На том берегу полезла купаться ребятня: визжали, как ненормальные, и увязавшегося за ними пса довели до истерики. Выше, из-за поворота, показался прогулочный теплоход, встреченный ими новым взрывом воплей. Крошечной серебряной чёрточкой в небе полз самолёт, опережая свой едва различимый гул километра на три.
— Пора, по-моему, — тихо сказал он, потирая левый бок. — А то передумаю.
* * *
Я сделал всё, как он велел: нашёл в крови и глине расплющенную пулю, накрыл ему лицо клетчатым носовым платком, чтобы в рот и нос не сыпалась земля, разобрал и выбросил в реку (в нескольких местах, но не ближе километра от могилы) пистолет. В неё же и там же улетели лопатка и кейс с парой булыжников и брезентом, на который мы складывали грунт и дёрн.
Потом вернулся на то место, где мы сидели. Небо стало уже фиолетовым, окна в деревушке на том берегу зажглись жёлтым, взялся мигать бакен. Воздух посвежел, осмелели комары.
Я посмотрел на рюкзак стоимостью в восемнадцать с чем-то миллионов, потом на комара, вбившего свой нос мне в указательный палец. Этот палец когда-то был гладким, маленьким, загорелым и исцарапанным. А комар всё тот же.
(с) Турыгинъ, 2013