Юрий РОСС (filibuster60) wrote,
Юрий РОСС
filibuster60

Categories:

Тот самый остров. 8 / acht

     ACHT
       Мы вышли к ровной квадратной площадке с разборным дюралюминиевым ангаром, возле которого стояли бетономешалка, пирамида железных ящиков и штабеля стального проката. Вокруг зеленели пальмы и высокая трава. От площадки тянулась бетонная дорога, по которой унтерштурмфюрер Ганс повёл меня вглубь острова. По дороге он задал мне несколько простых вопросов вроде «как дошли?», «откуда вы родом?» и ещё спросил, не бывал ли я в Кёнигсберге. Мы разговорились – стало понятно, что он просто скучает по новым собеседникам. Я старался не задавать ему вопросов, касающихся базы, но он сам рассказал, что на острове построена особо секретная лаборатория, в которой распоряжается свихнутый доктор Абель Райнеке, что на самом деле никакой он не Райнеке, а Блюмштайн, самый настоящий еврей, но у него умная голова, и потому его сделали «не евреем», превратив в Райнеке, и отправили сюда проводить свои исследования. Штурмбаннфюрер СС Эрхардт фон Дитц – комендант базы, он обеспечивает её охрану и жизнедеятельность. Работы по строительству лаборатории, или как её здесь называют, «бункера», закончены месяц назад, предпоследних «работяг» (так выразился Ганс) исполнили прямо в лагере, который в северной части острова. Экипажам приходящих кораблей и судов проход туда строжайше запрещён – как, впрочем, и к холму с бункером. Раньше «работяг» исполняли в открытом море, и это было куда интересней. Остров называется «остров Кидда», так звали одного пирата много лет назад, вроде бы именно он открыл этот остров. На картах его, то есть острова, нет вообще. Сам же Ганс – помощник коменданта, ответственный за «работяг» и всё, что с ними связано.

     Я был удивлён – чего это он так со мной разоткровенничался? Но, подумав, решил, что он, наверно, видит во мне не простого моряка, а лицо, приближённое к капитану. Кроме того, раз мы здесь, то мы и так узнаем обо всём этом, ведь ничего особо секретного Ганс мне не сказал...
       Навстречу нам по дороге шла группа людей – измождённых, заросших, одетых в тряпьё. Ноги у них были скованы короткими цепями, и это мешало им катить большую железную телегу с автомобильными колёсами. Позади них следовали два эсэсманна с автоматами, тоже в шортах и высоких ботинках, но без гетр. Думаю, всё же в этих ботинках им было жарковато.
       – Быстрее, быстрее ногами шевелить! – прикрикнул Ганс на «работяг» (а это, без сомнения, были «работяги»), после чего равнодушно сказал мне: – А-а, всё равно ни черта не понимают.
       Я спросил его, откуда эти «работяги», и он ответил, что его это мало заботит.
       – Отовсюду. Всё больше из Бразилии и Венесуэлы – индейцы, мулаты, всякий сброд. Это чернорабочие. Ещё были настоящие инженеры, их привозили из Европы. Евреи, французы, славяне… Они уже исполнены. Вот эти сейчас ваш груз в бункер отвезут – и их туда же. Последняя партия, сто девяносто голов. Они больше не нужны, да и кормить их уже нечем.
       Только тут до меня дошло, что это значит – «исполнены», «исполнять». Это могло означать только одно: смерть. Не знаю, в каком виде, но смерть. Мне стало не по себе. Я решил сменить тему.
       – Герр унтерштурмфюрер, что у вас случилось с радиостанцией? – спросил я.
       – Не с радиостанцией, а с радистом, – поправил Ганс. – Шлялся по острову, свалился в овраг и шею сломал. Еле нашли. Пробовали включить сами – не работает. Один умник из эсэсманнов сказал, что вроде учился на радиста; полез посмотреть, она бабахнула, дым пошёл… словом, не работает.
       – Неужели у вас всего один радист? – удивился я.
       Ганс поморщился.
       – Да нет… трое их было. Такая история – прямо «Тристан и Изольда». Между прочим, из ваших были, из флотских. Фельдфебель, радист и радистка. Стационарный узел связи, две рации. За два с половиной года у них тут любовный треугольник приключился, а потом и четырёхугольник, когда ещё и один из наших охранников в неё втюрился.
       – А дальше?
       – Дальше? Дальше всё, как в бульварном романе. Один другого ножом зарезал, она утопилась, причём к шее половину всех аккумуляторов привязала, охранника расстреляли по законам военного времени… в итоге один радист с одной рацией и остался. Сумасшедший дом… Это полгода назад было. Теперь вот этот идиот разбился. А с мая-месяца – ни одного корабля, ни одного самолёта.
       Ганс вынул из кармана белоснежный носовой платок с вышивкой и тщательно промокнул виски.
       – Как вам наша форма? – неожиданно спросил он.
       Я замялся: сказать правду – ещё обидишь.
       – Непривычно, да? Просто в длинных штанах совсем невозможно, – пояснил Ганс. – Жара ведь. Мы с комендантом сами придумали. Гетры рядовым эсэсманнам – только по особым торжествам.
       Этот Ганс, наверно, лет на пять старше меня. Чувствуется, что ему здесь невыносимо скучно – в этом банановом и кокосовом раю. В отличие от меня.
       Мы повернули направо и пошли чуть в гору. На обочине стоял чёрный легковой «хорьх» без номерного знака. Ганс показал на него пальцем и сказал:
       – Бензина нет. У нас вообще с топливом тяжко. Почти ничего не осталось. Электростанция вот-вот встанет, но доктор обещал, что привезут топливо для «шатра», и во всём бункере электричество появится, – и тут Ганс прикусил язык, словно сболтнул лишнее. Он замолчал, сопя в такт шагам, а я не стал переспрашивать. У меня и так всё перепуталось в голове, плюс ещё эта жара…
       В одном месте от дороги отходило ответвление к пригорку под скалой удивительного чёрного цвета, где виднелись разукрашенные в маскировочный цвет, но всё равно хорошо заметные двери. На дверях был нарисован имперский орёл. Я подумал, что это и есть бункер, но мы прошли мимо и повернули налево, всё так же идя по бетонной дороге. Я совсем устал, ноги еле слушались.
       Наконец, мы вышли к бетонированной площадке, устроенной на склоне большого холма, по-видимому, того самого, на который запрещается лазить. Дорога на площадке не заканчивалась, а уходила дальше вокруг холма со стороны, ближней к морю. На площадке приткнулись два крытых грузовика. Прямо в холме были устроены две двери – большая и обычная. Двери были стальные, покрашенные во всё те же маскировочные пятна и с нарисованными орлами. Ганс нажал комбинацию кнопок, и малая дверь лязгнула замком. Он начал вращать приделанный снаружи стальной штурвал, массивная створка открылась вовнутрь, и мы вошли в пахнущий сыростью коридор-потерну, освещённую редкими тусклыми лампочками. Интересно, что за всё время я не заметил ни одной предупреждающей либо запрещающей надписи, которые у нас так любят. Потерна закончилась серой стальной морской дверью, за которой оказались ещё три обычных деревянных. Мы вошли в крайнюю слева и оказались в довольно просторной радиорубке. Ганс включил свет.
       – Вот, – сказал он и указал на новенький длинноволновый «телефункен».
       Кроме радиостанции, в помещении находились двухъярусная койка, книжный шкаф, сейф, стол. В стене была ещё одна дверь – как сказал Ганс, в спальное помещение радистов. Я отметил про себя кавардак, за который мне, например, вмиг открутили бы голову. Впрочем, я прибыл сюда не порядок наводить...
       Едва я вскрыл рацию, мне тут же стало ясно, что заработает она только в том случае, если ей заменить всё нутро. Она была просто-напросто сожжена. Мне очень захотелось взглянуть на того доморощенного радиста-недоучку. Возможно, она ещё могла бы работать на приём, если посидеть над ней с паяльником, но как передатчик она не представляла собой ничего. Выгорели выходные каскады и блок питания, а запасные детали, которые есть у меня на лодке, к этой модели не подходят – совсем другая система. Мне оставалось только развести руками.
       – Понятно, – процедил Ганс. – Пошли обратно.
       На обратном пути нам встретилась та же самая группа «работяг» под охраной эсэсманнов. На телеге громоздился наш груз – серые цилиндры и ящики. Странно, подумал я, они же почти ничего не весят, особенно цилиндры. Зачем же телега?
       Наш экипаж уже давно плескался в удивительно чистой воде залива. Тут и там на песке валялась грязная одежда, майки, ботинки, пилотки… Я со всех ног кинулся к берегу, раздеваясь на ходу. Кто оценит это блаженство? Только тот, кто месяц просидит немытым в чреве подводной лодки под британскими бомбами. Наплескавшись вдоволь, моряки на четвереньках выползали из воды, ложились под лучи солнца и тут же засыпали. Оказавшийся одним из них, первый помощник Фогель громко предупредил всех, чтоб не валялись на солнце больше получаса – иначе вся кожа слезет лохмотьями, и в экипаже не будет ни одного человека, способного надеть робу. Чуть поодаль устроили стирку, зная, что при умелом использовании морская вода стирает не хуже маминого мыла.
       – Ну, что там? – спросил меня Фогель, имея в виду местную радиостанцию.
       – Бесполезно, герр капитан, – ответил я. – Я ничего не смогу сделать.
       Он кивнул и велел доложить капитану. Змей сидел у себя в «каюте» и что-то писал. Было очевидно, что он хочет в первую очередь закончить все формальности, и лишь потом отдаться блаженству. Я набрался наглости и обратился к нему как был – в одних трусах.
       – Ну что ж, – сказал Змей, выслушав меня и не обращая внимания на мой вид. – Комендант будет весьма опечален. А что этот унтерштурмфюрер? Пойдёмте-ка на палубу, перекурим, и там расскажете.
       Наверху я подробно доложил капитану обо всём, что увидел, включая «работяг».
       – Я, как и вы, присягал фюреру и Германии, но… – медленно проговорил Змей после паузы. – Вы когда-нибудь слышали названия Заксенхаузен, Треблинка, Майданек? Или Бухенвальд?
       Я признался, что не слышал. Капитан вздохнул.
       – Я благодарен Богу за то, что попал во флот, а не в СС. После того, что я увидел в местах, о которых упомянул… мягко скажем, мне неприятно здороваться за руку с эсэсманнами. Вы даже не представляете, чем набит матрас, на котором вы спите. Или вот, например, у них здесь было сто с лишним заключённых-женщин, целая рота – сами понимаете зачем. Знаете, что они с ними сделали? У меня бы, например, просто фантазии не хватило.
       Он глянул мне в глаза. Я выдержал взгляд – а что особенного? Капитан махнул рукой, помолчал и продолжил:
       – Впрочем, чего ещё ждать от человека, у которого в послужном списке есть запись «SS-Totenkopfverbaende»? К счастью, вам это ни о чём не говорит… А я подводник, Гейнц, но подводник непростой. Поверьте. Мне довелось выполнить несколько особых заданий, которые, уж будьте уверены, повернули ход всей истории. Мы всегда вместе – я и Фогель. Не спрашивайте ничего. Я знаю, куда я привёл «Золотую рыбку», но не думал, что всё получится именно так. Война действительно идёт несколько не в том направлении, в каком хотелось бы, и смысл нашего задания вообще может стать равным нулю. Вы, я вижу, уже выкупались? Позвольте, тоже пойду, окунусь… Смою с себя всё это. А наша «Рыбка» – молодец… – Капитан вздохнул, снял с головы белую фуражку и спрыгнул на пирс. – Да, кстати… сегодня можете ничего не отправлять про «погоду».
       Он медленно побрёл на пляж, на ходу снимая куртку и майку. Я ещё не видел его таким – вдруг постаревшим и страшно усталым. А ещё: чего это он вдруг откровенничает с простым моряком, пусть даже и старшим радистом? Странно. Я слышал, что у каждого капитана лодки свой бзик, но у Пауля фон Рёйдлиха ещё ни одного бзика не замечал. Кроме сегодняшнего… да и то непонятно, в чём тут дело, и бзик ли это вообще.
       Вечером действительно устроили банкет. Не было никаких столов, и тем более – официантов. Наши коки Хоффманн и Риддер (ему уже сняли бинты) наготовили нехитрой закуски, особенно надеясь порадовать островитян баварской и гамбургской колбасой (конечно, не той, что была у нас с Норвегии, а той, которую мы получили от U474); накрыли прямо на песке. Точнее – на дюне, отгораживающей пляж косы от густых зарослей джунглей. Фогель выставил тридцать бутылок вина, да эсэсовцы прикатили на тачке солидную жестяную ёмкость, полную, как оказалось, настоящего шнапса. Фрукты тоже были в изобилии – я даже не знаю, как они называются, но очень вкусные и сочные. А главное – свежий хлеб, который пекут на базе. Я уже успел забыть, что такое нормальный хлеб – мы вот уже третью неделю счищали плесень с гниющих буханок и кое-как ели то, что оставалось внутри. По-нашему это называется «скушать белого кролика».
       Хозяев острова было человек тридцать пять или сорок, включая коменданта фон Дитца, Ганса и доктора Райнеке. Эсэсовцы были при регалиях (офицеры даже с кортиками) и все в гетрах. Сразу бросилось в глаза, что они поглядывают на нас с высокомерием. Ну да, конечно – мы кто в чём, небритые, заросшие… Я тогда ещё подумал, что нам, наверно, будет тут жарковато. Тропическую форму мы не получали, потому что шли не в тропики, а в Северное море. Я её вообще ни разу в жизни не видел. И заранее позавидовал обитателям острова, несмотря на их комичный вид.
       Пирующие расположились на травке и на песочке, зажгли большой костёр, не хватало только патефона и дам. Змей дал разрешение, и я притащил патефон. Над бухтой поплыли томные звуки аргентинского танго. Наполнили стаканы – кто чем.
       Штурмбаннфюрер фон Дитц встал, поправил галстук, прикоснулся к Железному кресту, кашлянул и провозгласил, проявляя чудеса тавтологии:
       – Господа! Солдаты великого фюрера! Сегодняшний день ещё более приблизил великую Германию к самой величайшей из её побед. У нас нет сведений о положении дел на Восточном фронте, но я уверен, что доблестные войска великого Вермахта сокрушат красную чуму и водрузят наши великие стяги над Кремлём. За наших гостей, военных моряков, великих подводников! – и заорал: – За победу!!! Хайль Гитлер!!!
       Остальные эсэсовцы вскочили, вытянулись в струнку, вскинули свои правые руки и дружно прокричали «зиг хайль». Наши моряки тоже встали, но не так быстро, и к хору присоединились с запозданием. Капитан – так тот вообще не встал, и первый помощник тоже. Просто подняли стаканы и кивнули.
       До фон Дитца не сразу дошло, что его пышный тост, мягко скажем, несколько проигнорирован. Он проглотил шнапс и замер с выпученными глазами. Змей не спеша поднялся, также со стаканом в руке, лицом к лицу с комендантом, и негромко, но внятно произнёс:
       – За великий германский народ. Хайль!
       И залпом выпил, даже не крякнув. Его поддержали и все те, кто ещё не успел влить в себя содержимое своих стаканов.
       Фон Дитц побагровел, но возразить было нечего, и он ограничился тем, что недобро глянул на Змея, сел и принялся за большой бутерброд с колбасой.
       Это был единственный момент, который чуть было не испортил вечеринку. Мы-то уже немного привыкли к нестандартности нашего капитана, и ещё мы знали, каков он в реальном бою. А вот напыщенная речь штурмбаннфюрера СС в коротких штанах, который последние полтора-два года уж точно пороху не нюхал (кроме «исполнений», конечно), выглядела показухой. Сидящие около меня Герхард, Вернер и Хорст Эйхелькраут тоже втихаря посмеивались.
       Постепенно банкет вышел из-под контроля. Каждый пил сам по себе отдельно и малыми группами, тут и там звучали тосты, смех, болтовня. Тем не менее, штурмбаннфюрер Эрхардт фон Дитц ещё несколько раз выкрикнул «хайль Гитлер», но его поддержали только те, кто находился рядом с ним – несколько эсэсманнов и Ганс.
       – Очень плохо, радист, очень плохо, – сказал мне комендант, спотыкаясь на слогах. – Вы… вы не п-проявили усердия. Вы заслуживаете... э-э... м-м… п-порицания.
       – Несомненно, комендант, – сказал Змей, еле заметно улыбаясь. – Я его сегодня же примерно накажу. Не стоит беспокоиться. У вас столько дел…
       – Да, чёрт побери! – заорал фон Дитц, багровея, хотя дальше уж некуда. – И хоть бы кто помог! Всё на мне! Вот на этой шее!.. держится!.. Я застрял здесь, как… как…
       Змей строго посмотрел на нас, чтобы ни у кого изо рта ненароком не вылетело подходящее сравнение.
       – …офиц-церы СС! И с-с-солдатами! Од-дни и те же... На этом чёрт… чёртовом острове! И что?! Ганс! Где Ганс?! Унтер… ик!.. штурфю... фюмер Цим… мель! К-ко мне!
       – Я здесь, герр…
       – Почему не долож… ик!.. жили об… ик!..
       – Я докладывал, герр штурмбаннфюрер, – невозмутимо ответил Ганс. – Все исполнены ровно в полдень и в семнадцать ноль-ноль, двумя равными партиями. Рапорт, акты и ведомость расхода боеприпасов у вас на столе...
       Было видно, что ему такое не впервой. Впрочем, он и сам уже покачивался. Он стоял и ждал распоряжений коменданта (а может, и просто членораздельную речь) но ответом ему была только мощная утробная икота.
       Я воспользовался спасительной паузой, отошёл к самой воде и закурил. Неожиданно кто-то тронул меня за локоть. Я обернулся и увидел возле себя полоумного (как назвал его Ханс) доктора, ради которого и выстроен этот бункер в холме.
       – Скажите, радист… а кстати, как вас зовут?
       – Гейнц. Гейнц Биндач.
       – Я Абель Райнеке. Не беспокойтесь, я не стану спрашивать, что там в Германии. Я знаю, она обречена… Нет, нет! Не надо. Мне ничего не будет, я тут ещё и не такое говорил. Ваш капитан сказал очень правильно – про германский народ. У меня там дочь, да. А я здесь. Завтра переломный момент. Или заработает, или нет. Вы привезли топливо и газ для накачки. Завтра будет включение.
       – «Шатра»? – наугад спросил я.
       – Да, «шатра», – доктор посмотрел на меня удивлённо. – Откуда вам известно?
       – Нет, герр доктор, мне ничего не известно, – сказал я. – Просто унтерштурмфюрер сказал что-то на эту тему…
       – А, ну да, конечно, – закивал головой доктор. – Ищут шпионов среди своих, а сами болтают перед первым встречным. Это не от большого ума. А вы как считаете?
       Я неопределённо пожал плечами. Доктор достал носовой платок, протёр лицо и продолжил.
       – А секрета, между тем, никакого и нет. Сама по себе работа интересная, потому что новые энергии, новые научные открытия, потрясающие перспективы… Но вы-то, военные, в первую очередь интересуетесь, как это всё можно применить для уничтожения себе подобных. Или для защиты от себе подобных. Разве не так? – доктор Райнеке, сам того не замечая, начал горячиться, но быстро угас. – В итоге я и угодил в концлагерь…
       – Что такое «концлагерь»? – спросил я.
       – О-о, молодой человек, можно подумать, вы не из Германии, а из какой-нибудь Австралии… впрочем, не знаете, что такое Равенсбрюк – и никогда бы вам этого не знать. Так вот. И представьте себе, когда выяснилось, над чем я раньше работал, из меня тут же сделали чуть ли не чистокровного арийца, повесили новую фамилию и отправили в лабораторию. А потом и сюда. Я хотел сделать аппарат для лечения заболеваний костного и спинного мозга. Совершенно новый принцип, новые энергии, сверхвысокая частота. Вы радист, вы можете хоть немного понять. А получилась «прозрачная сфера», «шапка-невидимка». Кому это больше всего интересно?
       – Военным, конечно, – сказал я.
       – Вы правы, вы правы, мой друг… вот я и здесь. У меня не было выхода, иначе – в печь. А дочка – там; они сказали, что пока я работаю, с ней ничего не будет. А откуда я знаю, что с ней всё хорошо? Я не верю… насмотрелся. Устал, – доктор грустно вздохнул.
       Мой язык зачесался уточнить, что значит «в печь», однако я сдержался и спросил другое:
       – Так эта «прозрачная сфера» и есть «шатёр», да?
       – «Шатёр Фрейи», мы его так называем. Снаружи ничего не видно, словно под ним ничего нет. Он словно прозрачный, но он не прозрачный, он копирует то, на что опирается краями… Но ведь это тупик, согласитесь! Ничего не выйдет!
       – Почему?
       – Да сами подумайте – «шатёр Фрейи» будет работать только в море или в голой пустыне. Это же ясно, как день! Зачем они меня мучают…
       – Но корабль? Корабль ведь можно сделать невидимым? – осенило меня.
       Доктор посмотрел на меня с сожалением, как на дурачка.
       – А излучатель? Глупышка! Куда вы поставите излучатель?
       – Какой излучатель?
       – Какой? Да огромный! – доктор обвёл руками вокруг себя. – Как он поместится на корабле? Тяжёлый сплав на иридиевой основе, сумасшедшие деньги… Юноша, он сорок три метра в длину! И два в ширину! А под излучателем ещё и сам хромосциллятор, он ведь тоже…
       – Что-что, вы сказали?
       Доктор махнул рукой.
       – Это бесполезно, поверьте. Ну, хорошо, ладно. Вот вы привезли топливо и катализатор. В сущности, это даже не топливо, а инициирующий заряд вещества. Газ. Катализатор – тоже газ, вернее, газовая суспензия. Это и есть моё главное изобретение. Оно должно было лечить людей…
       – Вы хотели что-то спросить, – сказал я.
       И тут мы увидели, что к нам идёт унтерштурмфюрер Ганс в сопровождении эсэсманна с автоматом.
       – Доктор, вам пора. Вы сами сказали, завтра в девять, – сказал Ганс, покачиваясь.
       – До свидания, – грустно сказал мне доктор и ушёл в сумерки, сопровождаемый угрюмым автоматчиком в дурацких шортах.
       Ганс внимательно посмотрел мне в глаза. На его щеках прыгали отсветы костра.
       – Что он вам говорил? – строго спросил Ганс.
       Рука его лежала на кобуре.
       – Ничего не говорил, герр унтерштурмфюрер, – я пожал плечами. – Говорил я, он только спрашивал.
       – Что именно?
       – Ну… откуда я родом, где жил, где бывал… всякое. Спрашивал про переход сюда – словом, то же, что и вы. Виноват, герр унтерштурмфюрер!
       – Ну-ну… функмайстер цур зее, – процедил Ганс многообещающе и отошёл.
       А что такого? На военной службе главное – вовремя сказать «виноват».
       Шнапс и вино шумели в голове. Компания на берегу распевала песни – вразнобой и прерываясь для провозглашения тостов. Я выкурил ещё сигарету и пошёл на лодку спать. Не слишком ли много впечатлений за один день?


     читать дальше
Tags: Тот самый остров, остров Сокровищ, паруса, пираты, подводные лодки, проза
Subscribe

  • Цепные реакции

    Люблю смотреть такие штучки =))

  • Вах!

  • Stairway to heaven

    В конце надрыва не хватает как-то. Нету экзальтации, эмоции нету. И да, к дыркам на лице со всякими этими кольцами дебильными я весьма…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments