Юрий РОСС (filibuster60) wrote,
Юрий РОСС
filibuster60

Categories:

The clown is dead

Максим Токарев

У меня двое замечательных детей
От очень разных женщин.
Но при чём здесь брак?
Лемми Килмистер, The Motorhead

       – Ну и что? Не хочу я ничего знать. Сама виновата. Давай, подавай. Уже? Когда? Ах, так... Ну тебе, как всегда, виднее. А? Я сам по себе тебе не нужен? А интересно, с какого времени? Да? Ну, извини. Я, кажется, знаю, что тебе нужно вместо меня – бабло. Мля… ты извини, конечно, никогда не думал, что всё будет так мерзко. Где-то я тебя недотрахал, наверно, но ты ж хрен признаешься. Признаешься? Волк тряпошный? Да? Тебе тоже кое в чём признаться? А то так и помрёшь дурой фригидной... Так, всё. Пожалей стёкла – у тебя теперь почти нет средств, если только на панель не пойдёшь. Хотя куда тебе, с твоими-то навыками, на панель... Ладно, всё. Денег нет. Адрес в/ч ты знаешь, подавай иск на алименты. На хер. Не хочу. Да сама ты... Ладно. Бывай. Об одном предупреждаю: если  Сашку начнёшь против меня настраивать, головы тебе не сносить. А я не угрожаю. Я просто предупреждаю. Ага, попробуй спрячь, давай. На цепь посади, стер... Хм.
       Хлопнула дверь. Эмоции всё еще шарашили в белый свет, как в копеечку, и, спускаясь по лестнице, он сильно и злобно пнул соседского кота, отлетевшего в батареям.
       Стало стыдно. Запал ссоры потихоньку замыкался на себя, возвращался в, казалось, до предела распухшую голову и приносил вместе с собой какую-то мерзкую тревогу: то ли так переживалось осознание топотни по руинам семьи, то ли это уже текущая житейская шаткость властно и полноправно сверлила давешнюю бытовую устроенность, которая, теперь уже ясно, просвистев над головой, разбилась в труху там, позади, за спиной. Он обернулся и посмотрел назад, как будто хотел увидеть там эти руины. Руин, конечно, не было, были окна обычной двушки на третьем этаже, и всё там было по-старому, если не учитывать всяких мелочей – ну, например исчезновения бритвенного станка из ванной и шинели из шкафа.
       К стыду добавилась щемящая грусть, выдавившая крошечную слезу. Жизнь становилась никчёмной, в голове звучали только осуждающие голоса – обрывки всяких возмущённых монологов из прошлого. Никогда не уходите из семьи зимой – вся эта душевная бодяга консервируется, замораживается до весеннего ветра... Странно, почти нет снега. Просто холодно. Холодно и неуютно в этой шинели, как в давно нетопленной и неприбранной квартире. Ох-ох...
       Прямо так вот, во всём военном и с чемоданом в руке, он и зарулил в ресторан. Напьюсь, думал он, и тогда, может, сердечко тайм-аут получит. В принципе, было жалко брак – всё-таки десять лет... было очень, до сведения скул, жалко сына: Саша в семейных скандалах терялся, но интуитивно принимал сторону матери, понимал, что отец не сможет дать ему любовь и заботу за двоих, и дело не в службе... а в том, что он так и не смог отнестись к сыну, собственному сыну, серьёзно, оставаясь для него в лучшем случае переростком-старшеклассником. Но это, признав, можно было как-то пережить. Более же всего было жаль себя.
       Да-да, себя.
       Жаль своего времени, своих надежд, своих сил, наконец. И пока эта жалость выворачивала душу, водка действительно не брала верх – отпускала вместе со слезой. И только подняв голову, чтобы посмотреть на нечто аляповато-щебечущее рядом и попытавшись оценить ситуацию, он почувствовал, как захмелел. Ну да, конечно.
       Капитан-лейтенант в белой рубашке (кремовые грязные все) и тужурке (старая синяя куртка п/ш сносилась до дыр).
       Тьфу.
       Его просто снимали.
       Пусть, подумалось тогда. Ну и пусть. Почти месть – подленькая и гадкая. Опьянение подвисло в каком-то тумане, неторопливыми завесами, из которых выплывали гардероб, такси, три фонаря вдоль спящей улицы, крохотная прихожая, раскладываемый старый диван. Кто-то ходил за дверью.
       – Эт... кто там у тебя?
       – Да неважно... так, домашние. Не обращай внимания...
       Ну и ладно. Тяжёлый сон – какой-то мальчишка, незнакомый совершенно, открывает дверь в комнатушку, по которой разбросано нижнее бельё и элементы формы одежды. Открывает, смотрит и тихонько тянет: «мама, мама...» А рядом – Ирка... какая-то слишком толстая... она, не глядя в лицо, теребит плечо: «Вставай, тебе пора валить... Ну, вставай же...» Туман рассеивается, вместе с ним сон, мальчишка и Иркин образ на чужом осунувшемся лице в обрамлении спутанных волос. Нет уж, надо смотреть в это лицо. Это теперь такая у меня жизнь – вот это и есть её отражение. Жизнь почти разведённого офицера на службе... непонятно кому. Но действительно, надо ехать.
       – Может, зайду...
       Тишина. Воскресенье. Сквозь них – мерзкие привкусы похмелюги, какого-то парфюма, несвежего постельного белья. Шершавая на ощупь щека. В окне автобуса, как в аквариуме, плавают снежинки – как, в сущности, мало нужно человеку, чтобы научиться обращать внимание на падающую снежинку?
       Сидя в тёплом салоне, он подумал, что вот теперь и служба тоже почти лишена смысла.
       Собственно, со смыслом здесь всегда было негусто, но вот теперь его нет вообще. Сейчас я приду на корабль, лягу на койку в каюте и буду лежать. Встану, посмотрю телевизор в кают-компании, поболтаю с мехом. Покурю. Схожу... куда бы сходить? Наверно, в кабак. Или в баню. Надо что-то думать насчёт завтрашнего визита флагманов. А потом будет граница, много работы, и я забудусь на время...
       Вахтенный у трапа, химик, что-то такое содержал во взгляде, в чёткости своего козыряния....это отметилось мимоходом.
       А в кают-компании сидели зам и абсолютно неожиданный здесь мент – и по тому, как они прервали разговор и уставились на него, подумалось, что, наверное, мои матройзеры опять почистили ночью ларьки...
       – Ляксеич, ты вот тока не обижайся, но вот присядь, разговор есть.
       – Кто?
       – Ты.
       – В смысле?
       – Ну, ты теперь проблема, ты сам. Твоя жена...
       – ???
       – …ну я не знаю, что у вас там, но она заяву в милицию накатала, что ты выкрал общего с ней ребенка и где-то прячешь…
       – Мол, ребенок сегодня дома не ночевал – после вашего ухода играл во дворе, а потом исчез, – казённо проговорил опер.
       Защипало горло, противно ослабли коленки.
       – Так. Что сделано?
       – В смысле?
       – Искать, мля, надо. Я не знаю, где он и что с ним. Вы что-то узнали уже?
       – Да хули тут узнавать? Заявился твой малец сегодня в полночь. Ехал, говорит, в товарном вагоне.
       – Да ему семь лет всего!
       – Не знаю. Простыл он немного. Сейчас спит в мичманке правого борта, оттуда выгнали всех... Не ходи пока, не буди.... вот кофейку хряпни... бренди плеснуть?
       – Не надо, спасибо.
       – Знаете, ребята, вот из такой вот херни работа и состоит в основном. Вместо того, чтобы жуликов ловить, – высказался мент. – Хорошо хоть не регистрировали эту заяву, жены-то вашей...
       – Зарегистрируйте лучше. Потом дерьма не оберётесь. И напишите в протоколах всё, как было и как есть. Это не сор из избы, это просто правда, – перед глазами плыли разноцветные круги. – Я схожу гляну, как он там. Михалыч, а как в Лиепае кто-то из штабных, я слышал, один двух девок растил?
       – А так... соседка у него хорошая была. И потом, это – штаб. Я тут начмеда вызвал рассыльным, должен подойти скоро. Ну, ещё раз извините, – зам повернулся к милиционеру, – уж сами решайте, чего и как. Ребёнок здесь, как говорится, по собственной воле.
       «Ночью... сам добрался... – шумело в голове, – ехал чёрт знает на чём по такому холоду, пока я там...»
       Он тихонько затворил дверь каюты, сразу найдя взглядом койку с задёрнутыми шторами. Аккуратно отодвинул занавеску, положил руку на лоб спящему мальчику. Есть температура. Задёрнул занавеску, включил светильник над койкой напротив. Увидел на столе термометр. Потушил свет, опять протянул руку к занавеси...
       – Папа, – донеслось от подушки, – папочка, папка... я хотел тебя догнать на улице, только потерял из виду...
       – Спи, сынок, поспи ещё. Ты прости меня, пожалуйста, если сможешь. За что – я тебе потом расскажу. Сейчас к тебе доктор придёт. Ты не бойся. И – спасибо тебе, родной...
       Сашка включил свою лампочку и пристально посмотрел на него, сидящего над койкой в три погибели, несвежего и потёртого. И захотелось говорить с сыном – впервые, пожалуй. Говорить о разных, но обязательно серьёзных вещах, и говорить серьёзно.
       Клоун был мёртв. Ценой крупозного воспаления лёгких маленького человека, которому он был, вообще-то, очень нужен. Вот только не в образе родного отца. Который за это утро, наконец-то, вырос.
       …Выйдя на верхнюю палубу, он почти ахнул от неожиданности. Пирса, моря, соседнего корабля, даже своего вахтенного – ничего этого не было.
       Был только снег, отвесно и мягко ложащийся на этот мир.
       И ещё был сын Саша.
       И давно забытое ощущение смысла.

©

из ненапечатанного сборника "У зелёной черты на мокрой воде"
 
Tags: Макс Токарев
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments