Юрий РОСС (filibuster60) wrote,
Юрий РОСС
filibuster60

Category:

U-505

Ганс Геблер

ПОДВОДНИК С U-505

     Этот текст представляет собой краткий отрывок частной автобиографической публикации Ганса Геблера «Стальные лодки, железные сердца». Ганс, который скончался в 1999 году, мог рассказать поистине поразительные истории о своей жизни подводника на лодке U-505 (тип IXC) во время Второй Мировой войны. Данный отрывок был милостиво предоставлен Джоном Ванза. Этот очерк рассказывает об атаках союзнического флота против U-505 в 1943 г. во время её пребывания в Атлантике и о драматических последствиях этих событий – единственном известном случае самоубийства командира немецкой подводной лодки.

     Я лежал на своей койке в предрассветный час 23 октября, когда вдруг почувствовал, что дышу свежим воздухом. Мягкое рокотание за бортом, сменившееся через мгновение стуком дизелей, подтвердило, что мы были на поверхности. Воздух был прохладный и свежий, и мне страшно не хотелось покидать койку. Однако у меня были служебные обязанности, которые я должен был выполнять, и мне пришлось встать. Впрочем, принципиальных изменений в состояние койки это не внесло: я знал, что кто-нибудь другой обязательно уляжется на неё ещё раньше, чем простыни успеют остыть.
       Через несколько минут я был уже одет и находился на своём посту в центральном.
       Сегодня Жех выглядел ещё более возбуждённым, чем всегда – метался между рубкой и мостиком, как нервный кот. Однако тогда я не обратил на него особого внимания, так как мои мысли были заняты корабельным доктором, который, как обычно, пытался похитить мой завтрак – миску с так называемой «Kujumble Eis». Эта смесь из крошенного льда и малинового сиропа, пользовавшаяся особой популярностью у экипажа, строго ограничивалась нашим коком Тони. Он придерживался мнения, что доктор был слишком толст, и никогда не давал ему сверх положенной порции.
       – Этот человек ест слишком много! Он кладёт в свой топливный бак больше, чем любые двое из нас, – любил повторять Тони.
       Понятно, это делало доктора ещё более одержимым идеей приобретения замороженной сладости. Несколько раз в день он, бывало, просовывал голову в центральный, дабы поглядеть, не оставил ли кто-нибудь там без присмотра миску с вожделенным веществом. С гордостью могу сказать, что воспользоваться моей невнимательностью ему никогда не удавалось.
       День прошёл на редкость спокойно, как будто мы были на курорте. Мы погрузились сразу, как только зарядились батареи, и не всплывали уже до глубокой ночи.
       Тем злополучным вечером, когда мы услышали этот слабый отдалённый грохот, я вновь был на вахте. Через несколько часов громыхание стало громче и чётче, и мы поняли, что это были звуки разрывов глубинных бомб, долгие серии которых то прекращались, сменяясь тишиной, то возникали опять. Барабанный грохот бомб, казалось, очень взволновал Жеха.
       Около полудня 24-го мы снова услышали отдалённые звуки разрывов. Вообще-то мы часто слышали этот шум раньше, но никогда ещё это не продолжалось так долго. Мы знали, что где-то какой-то лодке приходится очень туго.
       Через несколько часов шум мало-помалу стал громче, иногда затихая ненадолго, а затем возобновляясь и приближаясь. Не будучи склонен драматизировать, скажу, однако, что он начал звучать для меня как продолжительный барабанный бой военной похоронной процессии, медленно приближаясь к нам ближе, чем когда-либо.
       На все шесть часов этого отвратительного грохота Жех уединился в своей каютке, закрыв за собой штору. Иногда он вызывал к себе для доклада радиста и акустика, но от него самого не было слышно ни звука. Тем временем мы продолжали держать курс по квадрату CF 5424. После заката разрывы стали довольно громкими. Все мы спрашивали себя, какого чёрта Жех нежился в своей койке, когда этот жуткий грохот с каждой минутой становился всё ближе.
       Ровно в 19.48 акустик ворвался к нему и доложил о шумах винтов. Жех наконец-то раздвинул шторки и вышел. Когда он проходил мимо меня, я заметил, что лицо его было пепельно-серым. Однако вместо того чтобы отдавать приказания, Жех забрался по трапу в пустую боевую рубку, после чего вся смена переглянулась в полной растерянности, молча спрашивая друг друга, что он делает там наверху.
       Дело в том, что на немецких подводных лодках боевая рубка использовалась только тогда, когда командир хотел посмотреть в перископ. Но мы-то шли на глубине ста метров – слишком глубоко для подобного мероприятия. Две минуты спустя через нижний люк боевой рубки радист доложил Жеху о том, что все мы и так слышали собственными ушами: мы обнаружены вражеским асдиком, паузы между каждым щелчками которого становились всё короче. Очевидно, они засекли нас и направлялись прямо к нам.
       Вскоре вражеские корабли были почти прямо над нами. И по-прежнему никаких приказов, никаких действий со стороны командира. Где, чёрт возьми, был Жех? И прежде чем мы успели спросить об этом, раздался взрыв. Мы были сбиты с ног мощнейшим ударом. Вся лодка бешено тряслась, как и воздух, наполненный осколками стекла и хаотично летающими предметами. Я судорожно за что-то схватился. Свет потух, и при следующем сотрясении от второго взрыва сдавленный корпус зазвенел, как церковный колокол.
       И тут Жех наконец-то спустился из боевой рубки. Ничего не выражающее лицо с вздувшимися венами было мертвенно-бледным. Мы уставились на него, ожидая приказов, но он по-прежнему ничего не говорил. Напротив, он как зомби прошёл через носовой люк к радиорубке. Когда он проходил мимо меня, я мог видеть его широко открытые, немигающие глаза, сияющие в полутьме.
       Одна за другой взорвались ещё две бомбы – правда, немного дальше, чем предыдущие, и мы посмели надеяться, что самое худшее уже позади. Но затем прогремел ещё более сильный взрыв, который чуть не перевернул лодку. Люди, валясь друг на дружку, растянулись по палубе. Среди всего этого гвалта и криков мне показалось, что я услышал какой-то шум внутри самой лодки, но не обратил на него особого внимания и ни о чём дурном не подумал. Оглядевшись, я заметил медленно наклонявшегося Жеха и понял, что он ударил голову о переборку; затем я перевел внимание на органы управления.
       Удар! Взрыв, ещё более близкий, чем все предыдущие, оглушил нас, превратив окружающий нас мир в трясущееся, кошмарное, неясное пятно из падающих людей и осколков. Распластавшись на палубе, я сквозь звон в ушах с ужасом вслушивался, нет ли звуков журчащей воды, которые означали бы для нас смертный приговор. Однако последовали минуты полной тишины. Наши преследователи, очевидно, ушли на второй круг, перезаряжая свои бомбомёты.
       В эту короткую паузу включилась система аварийного освещения, и мы увидели, что центральный выглядит так, словно по нему пронёсся ураган; но мы были ещё живы.
       Через открытый носовой люк я услышал какой-то шум. Со своего места я смог разглядеть человека, недвижно лежащего на палубе вниз лицом. Блестящая лужица тёмной крови быстро растекалась; мгновение спустя я увидел старшего радиста, вставшего на колени рядом с человеком и проверявшего, жив ли он. С некоторым усилием он перевернул несчастного на спину, и через минуту безжизненные ноги истекающего кровью человека кто-то потянул наверх к Олимпу (так мы называли рундук в командирской каютке). И только тогда мы поняли: что-то не так. Несколько человек тихо прокрались туда – посмотреть, что случилось. Мы увидели лежащего на койке Жеха. Во время этой атаки он выстрелил себе в голову из своего пистолета.
       Кажется, прошёл миллион лет с тех пор, как Петер Жех впервые занял командирскую каюту. И вот теперь он лежал на своей койке, и кровь маленькими фонтанчиками брызгала из небольшого отверстия сбоку головы. Но даже и это последнее своё дело Жех не сумел довести до конца. Он был ещё жив, хотя и издавал громкие звуки умирающего человека. Вбежал доктор.
       – Что нам делать? – в панике спросил он. – Что делать?
       – Заткнуться, – шёпотом огрызнулся кто-то. – Наши враги слушают каждый звук.
       Несколько минут Жех находился в этом пассивном состоянии, издавая громкие стоны. Наконец один из присутствующих положил ему на лицо подушку, чтобы приглушить их и немилосердно ускорить неизбежное. Доктор в отчаянии попытался было убрать подушку, но четыре сильных руки не дали ему это сделать. Все мы знали, что несчастному Жеху – да и нам тоже – будет гораздо лучше, если он умрёт как можно скорее. Доктор снова истерично закричал, чтобы убрали подушку. Пауль Мейер, наш первый вахтенный офицер, спокойно, но строго приказал ему замолчать.
       – Ты уже ничем ему не поможешь, – объяснил он, – а эти корабли наверху всё ещё пытаются отправить нас в ад. Звук хорошо распространяется в воде, и любой шум здесь отлично слышен там. Поэтому, пожалуйста, доктор, тише.
       Мейер, теперь полностью взявший контроль над ситуацией, приказал выпустить два «больда» – ложные цели, чтобы запутать асдик. И когда позади нас образовалось облачко из пузырьков и металлической стружки, мы тихо ушли на предельно малом ходу. Следующий взрыв попал прямо в это облачко – достаточно близко, чтобы тряхнуть нас как следует, но не настолько, чтобы стать причиной какой-либо поломки.
       Однако несколько минут спустя следующий взрыв чуть было не размазал нас. Лодка получила повреждения, но удача всё же была с нами, и это было последней серьёзной игрой, которую мы могли тогда проиграть.
       Через час мы были в безопасности, выйдя из зоны действия вражеских кораблей. Тут же занялись ремонтом сломанного оборудования и мест наиболее серьёзной течи, пока враг накрывал наше прежнее место.
       Ровно в 21.29 в бортовом журнале была сделана предельно краткая запись: «Командир мёртв». Без каких-либо пояснений. Поэтому большая часть экипажа вообще не знала о том, что Жех умер, и уж тем более не знала, как. На объяснения нам хватит времени после, а пока что те из нас, кто знал, чувствовали, что нам будет лучше с нашим новым командиром.
       Но прежде чем мы успели осознать это, вновь послышался звук асдика. Вскоре шумы винтов окружили нас со всех сторон. А ещё через мгновение вновь услышали ясно различимый барабанный гром рвавшейся в море над нашими головами взрывчатки. Снова начался этот дьявольский грохот и оглушающий шум, резкие толчки ударных волн были всё ближе и ближе. Я пылко молил небеса о чуде – чтобы хоть одна из бомб взорвалась преждевременно и разнесла в щепки подонков, которые сейчас стараются нас убить. Надеюсь, Бог простит моё святотатство, но я действительно просил именно об этом...
       Прежде чем мы сумели стряхнуть с хвоста наших преследователей, мы выдержали ещё несколько подобных атак. И только через два с половиной часа Мейер, наконец, решил, что мы в достаточной безопасности, чтобы всплыть. По внутренней связи он дал команде краткое сообщение, объяснив, что Жех умер, и что он, первый вахтенный офицер, принял командование лодкой. Также он объявил, что мы возвращаемся на базу. Любопытствующие головы просунулись в кормовой люк центрального, наперебой спрашивая, что случилось.
       – На объяснения времени нет, – отрезал Мейер.
       К счастью, когда мы всплыли, вражеских кораблей поблизости не было. Яркий светящийся след тянулся за нами в кильватере, когда мы готовились к похоронам в море. Вместе с несколькими моими товарищами мы перетащили тело Жеха обратно в центральный. Повернувшись, мы заметили, что жёлтый ватный тампон, которым было заткнуто отверстие в голове, выскочил, и оставался длинный кровавый след. Видеть частички его мозга, прилипшие к тампону, было слишком тяжело, и только двое смогли это вынести. Они положили тело Жеха в гамак, который зашили сверху донизу, положив между ног покойного балластину. Я только стоял и, словно зачарованный, в ужасе смотрел на то, как тело нашего командира запаковывают в парусиновый гроб.
       Прямо перед рассветом всё было готово к подъёму наверх для церемонии прощания. Мейер скомандовал «смирно», но никто не двинулся. Возможно, если бы Жех не был зашит в гамак, мы могли бы отдать честь его форме... Но никто из нас не мог заставить себя сейчас стоять смирно. Мейер понял и не стал требовать выполнения. Тело Жеха было поднято на мостик и просто сброшено за борт безо всяких церемоний.


капитан-лейтенант Петер Жех (Peter Zschech)

       Мы продолжали идти в надводном положении максимальным ходом, чтобы как можно дальше оторваться от нашего противника. А тем временем история о том, как Жех нашёл свой конец, путешествовала по всей лодке.
       Сегодня, конечно, я очень жалею о Петере Жехе. Однако он, насколько мне известно, единственный командир немецкой подводной лодки, совершивший самоубийство во время боя. И в то время мы не испытывали к нему ни малейшей симпатии. Смесь злости и ощущения предательства по отношению к нам – вот лучшее описание того, что мы чувствовали в то время. С нашей точки зрения, совершив самоубийство именно в тот момент, Жех показал себя трусливым эгоистом. Если он так уж хотел покончить с собой, спрашивали мы друг друга, то почему бы не сделать это в Лориане – вместо того чтобы покинуть нас в тот самый момент, когда мы нуждались в командире более всего?
       Он никогда не приносил лодке обещанного им успеха, равно как и никогда не обращался с нами с тем уважением, которого мы, старый экипаж, как нам казалось, заслуживали. Несомненно, Жех был очень ярким человеком и мог бы великолепно проявить себя на должности штабного офицера, но ему недоставало той внутренней силы, которая всегда необходима командиру. Неудобно вспоминать об этом сейчас, но в то время мы не были особенно огорчены его смертью.
       Похоронами Жеха наши несчастия не завершились. Сразу после заката 25-го мы снова были атакованы врагом. Огромные бочки тринитротолуола сыпались на нас горохом. Как будто сама смерть стучалась в наш сдавленный корпус, требуя разрешения войти. После часа долбёжки нам всё же удалось уйти.
       Около 20.00 после наступления темноты Мейер решил предпринять рискованный скоростной переход в надводном положении, чтобы выйти из опасной зоны. Через две минуты мы всплыли, но орлиные глаза сигнальщиков разглядели впереди по правому борту тёмные силуэты наших мучителей. Мейер решил сыграть с ними в рискованную игру – попытаться улизнуть в надежде, что нас не заметят. Мы заскользили по волнам на полном ходу, и в течение примерно десяти минут нам казалось, что затея удалась. Однако, вероятно, нас обнаружили радаром, потому что неожиданно один из этих дьяволов повернулся и на предельной скорости направился прямо к нам. У нас было всего несколько секунд, чтобы согнать вниз вахтенных с мостика.
       – На глубину, скорее! – заорал Мейер, и мы погрузились в волны в тот самый момент, когда корабль атаковал нас.
       Камнем упав на глубину 150 метров, мы, маневрируя, пытались уклониться от разрывов. Второй вахтенный офицер перенёс «больд» из кормового торпедного отсека в нос, где была небольшая пусковая установка № 7. Через минуту он, возбуждённый, ворвался в центральный. Внешнюю крышку заело, и ему нужна была помощь. Вместе с ним мы помчались обратно в нос и сумели зарядить установку. Глубинные бомбы взрывались совсем рядом, заставляя трястись всю лодку. И когда мы попытались выпустить «больд», он не сдвинулся с места. Я схватил большой деревянный штырь и изо всех сил надавил на пусковой рычаг. Наконец имитатор был выпущен. Услышав звук сработавшего механизма, экипаж издал вздох облегчения, уверенный, что вражеские корабли надёжно сбиты с толку. Звуки асдика постепенно затихали вдали.
       Вообще-то я упомянул здесь этот эпизод вовсе не для того, чтобы показать себя героем, спасшим положение. Каждый человек из нашего экипажа проделал множество подобных дел, которые, вместе взятые, помогли нам выжить. Я рассказал об этом только лишь по той причине, что мне тогда это запомнилось.
       К полуночи мы отошли на безопасное расстояние от охотников. Быстро осмотревшись в перископ, мы всплыли, чтобы набить баллоны воздухом и зарядить батареи. И уже на поверхности получили сообщение, предписывающее Жеху и ещё четырём нашим коллегам встретить лодку снабжения на позиции BD 2860*. Штаб ещё и не подозревал о наших изменениях в командовании лодкой.
      * По-видимому, U-488 (прим. Ю.З.).
       Вскоре, однако, «Наксос» заставил нас вновь уйти на глубину. Всю ночь и большую часть следующего дня мы подвергались непрекращающимся атакам бомб с вездесущих бомбардировщиков и их друзей эсминцев. У некоторых членов экипажа была привычка сохранять бумажку с номерами сброшенных на нас бомб, но в этом случае даже самые добросовестные коллекционеры сбились со счёта – так много взрывов нам пришлось вынести. Уверен, их было более трёхсот.
       К сожалению, времени нашего пребывания на поверхности было недостаточно, чтобы полностью набить баллоны воздухом. И, как следствие, через пять часов прибор индикации уровня кислорода показал, что мы вдыхаем смесь, опасно пересыщенную углекислотой. Шумы винтов над нами исключали всякую возможность всплыть. У нас на лодке была аппаратура регенерации кислорода, но в батареях недоставало тока, чтобы использовать их сколько-нибудь продолжительное время. И чтобы не задохнуться, мы вынуждены были достать личные аварийные дыхательные устройства. Затем всем, кроме вахты наиболее важных постов, было приказано лечь и не двигаться, чтобы сохранить кислород. Мы терпеть не могли надевать эту дрянь! Хомутик стягивал нос, а вы всасываете воздух через шланг... Они никогда не работали как положено, и через некоторое время калийный состав внутри начинал нагреваться, как маленькая печка.
       Казалось, прошла целая вечность, прежде чем шумы винтов отдалились настолько, чтобы мы могли всплыть. Лязг верхнего рубочного люка звучал для меня столь же прекрасно, как и звон рождественских колоколов. Запустили дизель, и в лодку пошёл удивительно прохладный и чистый воздух. Вы не можете себе представить, какой великолепной иногда может казаться такая простая вещь, как воздух – человеку, которому несколько часов пришлось дышать с помощью этих удушающих устройств.
       Наконец-то мы, избавившись от сонливости (симптома отравления углекислым газом), вновь стали собой. Мы молились, чтобы никогда больше не пришлось дышать через эти дыхательные устройства. Даже воспоминание о них приводит меня в ужас и по сей день.
       Следующие несколько дней прошли без происшествий. Всплывали только ночью и совсем не видели солнца. Море было спокойно, и так как шум глубинных взрывов доносился совсем издалека, мы решили, что шансы вернуться в Лориан увеличиваются.
       Наверное, мы себя обманывали, но все мы были молоды и уверены в себе. На подводной лодке надо быть оптимистом, потому что пессимисты здесь кончают примерно как Жех. А кроме того, мы были полны уверенности в нашем действующем командире, обер-лейтенанте Пауле Мейере. И хотя он не кончал командирских курсов, он, казалось, знал своё дело, а также понимал, что мы знаем своё. Мы так выполняли свои рутинные обязанности, что ему вообще не приходилось говорить ни слова. Конечно, мы докладывали ему всё, что положено докладывать, но он доверял нам самим делать то, что было необходимо на наш взгляд.
       Наш мрачный инженер Раккун – совсем другое дело. Он, очевидно, всё ещё находился в шоковом состоянии после смерти Жеха, своего «ангела-хранителя». И только по прошествии времени он понял, что наши шансы выжить увеличились именно с тех пор, как командование принял Мейер. Теперь он тоже начал обретать уверенность в нашем спасении.
       Прямо перед рассветом 30-го числа мы послали радио 2-й подводной флотилии и штабу Дёница. Мы известили их о смерти Жеха и о нашем намерении вернуться на базу. Они были очень обрадованы вестями от нас, так как наша лодка уже была официально объявлена пропавшей.
       К несчастью, враг перехватил наше радио. Вооружённые нашими секретными кодами и великолепной службой радиоперехвата, союзники смогли вычислить наше место с точностью до мили. В результате на следующее утро мы страдали от очередной тяжёлой долбёжки эсминцами. Концерт ударных инструментов, который они исполняли на нашем корпусе, продолжался 8 часов. Лично я насчитал 150 взрывов. И снова наша удачливая старушка U-505 вывезла нас.
       Когда мы подошли к Бискайскому заливу, погода сильно испортилась. Лодке приходилось буквально пробивать себе путь сквозь огромные разбивающиеся волны. Условия были настолько ужасны, что вахту на мостике пришлось сократить до 30 минут – физического предела человеческой выносливости в условиях такой болтанки. Гигантские волны разбивались о мостик, заливая через верхний рубочный люк больше воды, чем я когда-либо видел. Временами рубка заполнялась солёной морской водой на несколько футов. А в центральном помпа едва справлялась с поступлением воды в трюм. Выполнение своих обязанностей, когда лодку кидало и швыряло так жестоко, оказалось непростой задачей. Даже в свободное от вахты время мы всё равно были заняты – вычищали бинокли, смазывали зенитные автоматы... Бедные торпедные механики изо всех сил старались сохранить сухими торпеды, так как их новые программируемые модули вполне могли взорваться от короткого замыкания.
       Все мы почувствовали облегчение, когда батареи достаточно зарядились, и мы смогли погрузиться.
       Как раз во время одного из таких погружений я вновь попал в неприятную историю с одним из офицеров.
       В ночь 31-го октября мы шли на глубине 120 метров, когда в центральном появился доктор. Все остальные пытались урвать хоть несколько минут сна, потому Квэк получил возможность позволить себе пофантазировать, воображая себя настоящим подводником.
       Он уселся в похожее на мотоциклетное кресло офицера, управляющего глубиной, и начал раздавать приказания операторам рулей и клапанов. Лодка начала метаться то вверх, то вниз, как дельфин, в то время как доктор продолжал забавляться. Вахта центрального обменялась взволнованными взглядами, но поскольку он не подвергал лодку особой опасности, мы продолжали подыгрывать его непозволительному фиглярству. И тут он приказал мне облегчить лодку на 25 литров балласта из дифферентной цистерны. Я прекрасно знал, что открытие клапана при давлении воды свыше 130 атмосфер даст громкие звуки, которые будут слышны на много миль вокруг и через минуту раздумий сказал, что я не подчинюсь его приказу. Он опять велел мне продуть балласт, и я снова отказался это сделать. Лицо доктора запылало гневом:
       – После смены с вахты доложите обер-лейтенанту Мейеру!
       – Слушаюсь, господин главный врач!
       Через два с половиной часа я прибыл в офицерскую кают-компанию. Доктор уже был там, преподнося Мейеру свою версию происшедшего. Когда он закончил, я взял под козырёк и доложился. Мейер встал и жестом велел мне следовать за ним на камбуз. Когда мы исчезли из поля зрения доктора, Мейер повернулся ко мне и спросил:
       – Вы что, с ума сошли?! Почему вы отказались выполнить приказ? Я хочу точно знать, что произошло.
       Я объяснил, что случилось, и почему я сделал то, что сделал. Мейер понизил голос, чтобы доктор не мог нас слышать, и хитрым тоном посоветовал мне в следующий раз в подобной ситуации хотя бы притвориться, что выполняю приказ.
       – Но, господин обер-лейтенант, я же не хотел ему врать.
       – Болван! Вы что, не знаете, что моряки каждый день попадают на гауптвахту за невыполнение даже менее ответственных приказов? Постарайтесь в следующий раз сказать офицеру то, что он хочет слышать, а сами продолжайте делать то, что считаете нужным. Сейчас, ввиду сложившейся ситуации, я вас только предупреждаю. Однако извинитесь перед доктором, ясно?
       – Так точно, господин обер-лейтенант.
       – Ладно, топай! – рассмеялся Мейер, легонько стукнув меня по затылку, когда я повернулся, чтобы уйти.
       Мы обменялись конспиративными улыбками, и я вернулся в свою койку.
       Пауль Мейер, мне кажется, был именно тем человеком, который и должен был стать командиром. Он знал своё дело, умел управлять экипажем. Что же до доктора, то я уверен, что Мейер был с ним гораздо суровее, чем со мной. Одно точно: играть в офицера погружения Квэк больше не пытался.
       Наше продвижение к базе было чересчур медленным. Из-за воздушной активности врага больше половины расстояния, покрываемого нами за день, мы проходили под водой. В нашем первом боевом походе мы проходили под водой менее одной десятой всего пути. А тут при нашей близости к базе медленное продвижение вперёд расстраивало нас ещё больше.
       На следующее утро нас вновь атаковали. Бомбёжка продолжалась недолго, но бомбы взрывались ужасающе близко к нашему корпусу. Всё, что в целях безопасности не было закреплено, швыряло по лодке как попало.
       К разговору о закреплении вещей. Было огромным искусством удержать все водонепроницаемые люки и переборки плотно закрытыми, пока мы во время атаки то уходили глубже, то всплывали опять. Дело в том, что когда лодка под водой, зазор между люком и переборкой сдавливается от перемены давления. В результате, когда глубина увеличивается, большие болты на защёлках должны быть затянуты соответствующим образом. А при нахождении на поверхности они должна быть значительно ослаблены, иначе потом их будет трудно открутить. Вначале я сам следил за тем, чтобы перемычки перископа в боевой рубке были отрегулированы как надо. Лазить в тёмную и пустую рубку во время атаки на глубине было ужасающим занятием. Но все эти процедуры выполнялись почти инстинктивно, даже при тяжелейших бомбёжках и плохой погоде. Это была одна из тысяч мелких деталей, которые требовали заботы на тех старых подводных лодках, и о которых нынешние подводники даже и не задумываются.
       На следующее утро, всплыв, мы с удивлением обнаружили, что прошлой ночью мы спасались от атаки с куда более близкой дистанции, чем думалось. Большие куски металла были вырваны из ограждения рубки. Взрывы также повредили деревянный палубный настил. Увиденные собственными глазами полученные разрушения лишь усилили наше решение действовать. Когда, всплыв, мы обнаружили за собой фосфорное свечение, Мейер приказал идти под водой, притом как можно медленнее. Так было безопаснее. Люди буквально на цыпочках ходили по палубе, чтобы свести к минимуму любой шум.
       В это время моим товарищам окончательно надоело моё изучение английского языка. Чтение вслух не одобрялось вообще: их раздражала сама возможность привлечь внимание врага произнесением английских слов. В результате я вынужден был упражняться в произношении молча, выговаривая слова одними губами.
       Утром 7-го числа мы праздновали грустную годовщину: прошёл ровно год с тех пор, как мы впервые тонули при атаке вражеского корабля. Тот корабль был первым и единственным, который нам удалось потопить под командованием Жеха. Мы молили Бога о том, чтобы любое проклятие, нависшее над нашими головами, наконец, завершилось теперь, когда Жех обрёл свою мечту о вечном мире.
       Я никогда не был суеверен, но, проходя мимо каютки Жеха, по мне пробегали мурашки. Мы держали шторы плотно закрытыми, и никто не смел войти туда со дня его смерти. Даже обер-лейтенант Мейер чувствовал себя куда уютнее на своей прежней койке. Вид этих закрытых штор напоминал мне о том, как Жех прятался в своей каютке наедине с мучительными мыслями. Казалось, будто там всё ещё обитает его призрак. С тех пор, как у нас появился новый командир, я сумел несколько преодолеть эти ощущения, но память о трагедии несчастного Жеха останется со мной до конца моих дней.
       Позже этим же утром мы подошли к базе Лориан. Следуя указаниям штаба 2-й подводной флотилии, мы шли в надводном положении, как привыкли делать только в темноте, и поэтому нам казалось странным видеть впереди большую белую бороду пены, когда мы разрезали волны при ясном дневном свете.
       Мы приближались к входу в гавань, когда около полудня получили радио, приказывающее нам вернуться в квадрат BF 5530 для оказания помощи U-123 фон Шрётера. Тогда же мы увидели четыре самолёта, низко и быстро приближающихся с запада. Через несколько мгновений весь экипаж был на своих местах, готовый сражаться. Однако несколько секунд спустя один из самолётов пустил опознавательный сигнал. Это была группа немецких Ju.88, посланных на помощь U-123. Чуть позже два наших торпедных катера промчались мимо нас на предельной скорости, увеличивая спасательные силы.
       В течение четырёх часов мы тщетно искали U-123, и, наконец, получили сообщение о том, что парни из Люфтваффе уже обнаружили её и берут контроль над ситуацией. Завершив эту миссию, не входившую в наши планы, мы пошли назад в Лориан.
       Когда мы вошли в базу, все лихорадочно занялись опустошением своих полуразбитых шкафчиков, кидая в рюкзаки свои пожитки и готовясь к переходу в казармы. Когда заметили красный буй, мы все повылазили на верхнюю палубу, на мостик и зенитную площадку, дабы преклонить колена.
       Прогромыхать во внутренний порт в ярком дневном свете, минуя старую крепость справа и французский крейсер «Страссбург», словно неподвижный барьер стоящий слева, было настоящим событием.
       Мы вернулись домой целые и невредимые. Все, кроме одного.

(текст где-то в тырнетах когда-то давно нашёл; позволил себе внести некоторые литературные правки, не изменяющие смысл, но делающие повествование более читабельным, ибо исходный перевод изрядно ужасен)
Tags: война, история, капитаны, корабли, подводные лодки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments